Остросовременное мироощущение

Мы неизменно видим в этих частях картины внимательный, изучающий взгляд, которым смотрит Пьер на оргию пожара, грабежа, разгула, вызванную бесчинствами французов. Все чаще и дольше видим его все понимающие глаза. Поэтому, когда в сцене расстрела пленных, захваченных французами, ни тени страха смерти не появляется в этих глазах, мы верим актеру. Мы верим и в тот спокойный, мудрый, вопрошающий взгляд, которым он следит за французскими солдатами, расстреливающими двадцатилетнего парня. Это то же внутреннее напряжение, какое испытал Тарас Шевченко перед иконой в минуты наказания Скобелева шпицрутенами.

Интересуетесь поливом? Тогда вот вам капельный лента купить в сети. Можете выбрать себе варианты.

Для понимания сути характера Пьера важнейшее значение имеет та сцена, когда он пытливо всматривается в своего неожиданного собеседника — крестьянина Каратаева. В этой беседе, как и в том длинном эпизоде, где граф Безухов молча, терпеливо идет в колоннах военнопленных, угоняемых отступающей армией Наполеона по его же разбитой, заснеженной, бесконечной дороге, рождается новое отношение к герою Бондарчука. Чем тяжелее испытания, выпадающие на его долю, тем выше поднимается в нашем сознании его образ. Бондарчук с истинно толстовской интуицией проникает здесь в глубинные процессы, свершающиеся в сознании Пьера, и неожиданно для поверхностных зрителей вдруг обнаруживает в своем персонаже, прошедшем через горнило народной беды, но в этих же испытаниях впервые достигшем слияния с народом, поставленным наполеоновским нашествием перед необходимостью обнаружить всю силу своего богатырского духа, новую, ранее не свойственную Пьеру ясную и мудрую точку зрения на все происходящее с ним — народную точку зрения, народную мудрость с ее величавой простотой и человечностью. Пьер—Бондарчук как бы впервые понимает, что жизнь — это все то, что сейчас вокруг него, а не то, что было его жизнью там, в Петербурге. И из сопричастности к народу, к его борьбе, к его великим страданиям поднимается до чувства своего бессмертия, своей вечной слиянности с субстанцией народной жизни. Отсюда тот новый свет, который освещает лицо Пьера в финале картины, когда, как бы помолодевший, он едет по отстраивающейся Москве навстречу своему истинному счастью.

То остросовременное мироощущение, которое позволило актеру по-новому, с таких близких и понятных нам позиций осветить чеховские образы, помогло ему так заострить, укрупнить в толстовском герое тему преодоления заблуждений и органически связанную с нею тему духовного и нравственного возмужания Пьера, поднимающегося до народного понимания и жизни и творимой на его глазах, в муках и крови, истории.

Об этом же, но, разумеется, на иной исторической почве, в свете иного исторического опыта Бондарчук думал и тогда, когда как режиссер и актер работал над шолоховской «Судьбой человека». Это была вершина в его творческом развитии, с которой по-новому осветились и его прежние создания, и мера его собственных творческих возможностей, и путь к художественным открытиям последующих лет — к Пьеру и Астрову. В работе над ролью Андрея Соколова впервые с такой определенностью стало видно, что Бондарчук не является только, хотя бы и самым тщательным, серьезным интерпретатором характера, созданным писателем, а может поднять актерское искусство на ту высоту, когда оно позволяет актеру стать и как бы автором возникающего на экране образа.

О глубочайшем типизме образа Андрея Соколова в исполнении Бондарчука верно писал Г. Александров. «Повесть об Андрее Соколове, — подчеркивал он в связи с присуждением Бондарчуку Ленинской премии за создание фильма «Судьба человека» и за исполнение в нем образа главного героя, — о его личной судьбе, горе и силе духа превратилась в повесть о силе, величии и моральной красоте советского человека».

Размещено в Важное, Полезное.